Последнее обновление: Понедельник, 16 сентября 2019, 13:18 GMT

Всегда есть надежда, даже для детей, переживших самое страшное

Издатель Международный комитет Красного Креста (МККК)
Дата публикации 28 сентября 2015
Цитировать как Международный комитет Красного Креста (МККК), Всегда есть надежда, даже для детей, переживших самое страшное, 28 сентября 2015, доступ по следующему адресу: https://www.refworld.org.ru/docid/56166b9d4.html [последняя дата доступа 18 сентября 2019]
ОговоркаДанный документ не является публикацией УВКБ ООН. УВКБ ООН не несет за нее ответственности и не обязательно одобряет ее содержание. Мнения, изложенные в данной публикации, принадлежат исключительно автору или издателю и не обязательно отображают взгляды УВКБ ООН, Организации Объединенных Наций или государств-членов.

Что делать с 12-летним подростком, которого завербовали в армию и который своими руками закалывал людей? Как реабилитировать похищенного ребенка, которого превратили в кокаиниста, чтобы он мог убивать? Как вернуть в семью семилетнего мальчика, который жаждет мести? Агнесса Куту, руководившая программой помощи детям-солдатам в Африке, а сейчас работающая в делегации МККК в Израиле, боролась за каждого ребенка: «Я держусь благодаря тем моментам, когда замечаю, что принесла кому-то пользу, пусть даже одному человеку».

<...> Куту не любит выражение «дети-солдаты». «Мы их так не называем. Мы говорим «дети, связанные с вооруженными силами и военными группировками», - объясняет она. - Почему? Да потому что, если скажешь «дети-солдаты», сразу представляются дети с автоматами, стреляющие в людей. И хотя иногда так оно и бывает, большинство детей выполняют другие задачи боевой поддержки: носят боеприпасы, готовят еду - и в не меньшей степени подвергаются опасности. И всех детей, которые этим занимаются, объединяет одно – обычно они первые становятся жертвами».

Недавно этот термин стал актуальным и здесь, когда такие организации, как «Исламское государство», «Фронт ан-Нусра» и «Боко харам», начали вербовать детей. <...> Похоже, что непростая работа Куту с детьми, участвовавшими в вооруженных столкновениях в Африке, станет критически важной и на Ближнем Востоке.

Свою карьеру в гуманитарной сфере она начала в 2000 году в Косово. «Я только помню, что было жутко холодно. Не было электричества, отопления. В домах не было дверей – всё было разрушено. Тогда я впервые столкнулась с разбитыми жизнями, с людьми, которые потеряли всё. Не знаю, как объяснить, но я почувствовала: мое место здесь. С этим чувством я работала и в Африке».

<...>

Когда Куту пришла работать в Красный Крест, она столкнулась с по-настоящему трудным материалом. <...> «Часто детей принуждают вступать в вооруженные группы. Иногда они делают это добровольно, потому что это единственная возможность не умереть с голоду, - говорит Куту. – А иногда они хотят отомстить. Помню одного семилетнего мальчишку в Конго. Он мне рассказал, как группа вооруженных людей уничтожила его деревню, и он их возненавидел. Он хотел поквитаться с ними и вступить для этого в другую гуппировку. Но его не приняли, хотя он настаивал».

А вот, что рассказал Франк, который стал активно участвовать в убийствах в Конго, когда ему было 12 лет. К моменту своего освобождения из вооруженной группировки мальчик стал наркоманом, что не редкость среди детей-солдат. В Африке им часто перед боем дают либо алкоголь, либо амфетамины и кокаин. <...> «После этого я почувствовал себя крутым мужиком, - говорит он. – На людей стал смотреть, как на крыс каких-то. Хотелось их убивать».

С чего начать реабилитацию такого ребенка?

«Должна отметить, что мы не занимаемся проблемой наркомании. Я знаю, что она существует и что это серьезный вопрос, но под наш мандат он не подпадает. Одна из первых наших обязанностей – установить личность. Мы узнаем от семей о пропавших детях и пытаемся их найти. На следующем этапе мы выясняем, хотят ли дети воссоединиться со своими родными.

Иногда семьи не готовы принимать детей обратно. В других случаях дети настолько психологически травмированы, что не могут вернуться в семью. В Конго мы организовали транзитный лагерь, где дети получают возможность прийти в себя: им дают уроки, предоставляют первую психологическую помощь. Мы тем временем разыскиваем семью, и, когда обе стороны психологически готовы, мы их воссоединяем».

Жизнь и смерть в один и тот же момент

Норману было 12, когда его завербовали в печально известную либерийскую армию (Либерия - одно из тех мест, где Куту было особенно тяжело работать). Он рассказывал, как его муштровали, совершенно убивая в нем всякую человечность. «Меня не кормили по несколько дней, а когда спрашивали: «Есть хочешь?», нельзя было говорить: «Хочу», а то сразу застрелили бы. Я привык ничего не просить». Через два месяца он впервые убил человека. «Я воткнул нож ему в грудь. Когда первый раз убьешь, сразу становишься другим. Ты становишься виновым. Зато теперь ты свой».

<...> Чувство того, что ты «свой среди своих», позволяло им участвовать в настоящих зверствах: выбрасывать младенцев из окон многоэтажных домов, отрубать головы женщинам, отказывавшимся есть своих детей, и совершать другие немыслимые злодеяния. Когда он пришел в родную деревню, даже мать не узнала его. «Я был очень злой, - говорит он. – Несколько раз думал, как бы мне убить родителей». <...>

Могут ли эти дети вернуться к нормальной жизни?

«Нельзя недооценивать психологический ущерб. Эти дети видели и делали такое, что навсегда изменило их. Но я знаю немало случаев, закончившихся благополучно. Не надо забывать, что они еще дети, они еще растут и развиваются – и в лучшую, и в худшую сторону. Поражаешься их жизнестойкости, их силе, их способности адаптироваться к ситуации. У них такая гибкость, какой нет у взрослых. Я видела много детей, и даже те, кто прошел через самое страшное, всегда сохраняли надежду».

И как же вернуть такого ребенка в общество?

«Мы работаем с местной командой, которая понимает местную культуру и язык. Мы обучаем их различным методам терапии, которые очень отличаются от принятых в западном мире. В Африке на помощь приходит религия и танец. Дети - существа непосредственные и честные, поэтому можно получить довольно точное представление об их внутреннем состоянии, посмотрев на их рисунки. Вообще, любая игра, любое обучение дают замечательные результаты. Что меня поразило, так это привязанность таких детей и их семей к школе, даже если вокруг бушует война. Потому что школа – символ нормальности. Она воспринимается, как защищенное пространство».

В Сирии убит десятилетний мальчик, который воевал на стороне ИГ. «Боко харам» использовало десятилетнюю девочку как террористку-смертницу. Ведется ли какой-то диалог с этими террористическими организациями?

«Мы стараемся достучаться до них с помощью лидеров сообществ и религиозных лидеров. Они не хотят начинать диалог с нами, потому что мы представляем Запад и используем крест как эмблему, но мы всё-таки пытаемся найти с ними общий знаменатель. По правде говоря, пока не нашли. Иногда дело требует времени, а иногда у нас совсем ничего не получается. Если кто-то не хочет с нами разговаривать, то что мы можем сделать? В нашей штаб-квартире в Женеве постоянно обсуждают, как усадить их за стол переговоров, но, по-видимому, нужно понять, что пытаться наладить общение с некоторыми людьми – невыполнимая миссия».

Был ли у вас момент полного пессимизма?

«Был, год назад, когда я побывала в сожженных дотла деревнях в Южном Судане. Приезжаешь туда сразу после резни, по дороге видишь трупы детей и женщин, изуродованные трупы, трупы изнасилованных женщин. Конечно, это сильно действует на психику. Бывало, мы приезжали в места, где до этого казнили группу захваченных в плен участников боевых действий, хоть это и незаконно. Такие вещи оптимизма не прибавляют. И ведь знаешь, что это будет происходить снова и снова, а ты ничего не можешь с этим поделать».

Так ведь можно сойти с ума...

«То, что мы видели в Судане, – это как удар обухом по голове. И потом, даже через много лет, живешь в состоянии шока. И я думаю, это правильно, потому что, если такое тебя не шокирует, если начинаешь воспринимать это как нечто естественное, с тобой что-то не так. Я стараюсь всё время проверять, в нормальном ли я состоянии. Я видела коллег, у которых притупилось восприятие зверств. Поэтому у нас есть возможность прекратить заниматься какой-то задачей и обратиться за психологической помощью».

<...>

«Я держусь благодаря тем моментам, когда замечаю, что принесла кому-то пользу, пусть даже одному человеку. Кто, если не я, будет мотаться по этим африканским регионам с рюкзаком за спиной, чтобы вернуть ребенка в родную деревню, куда невозможно добраться в военное время? Если я буду сидеть сложа руки, даже этого не случится».

Похоже, что ради работы вам приходится многим жертвовать.

«На самом деле нет. У меня нет детей, я сделала такой выбор. Замужем я 16 лет, с мужем познакомилась, еще когда училась. У него примерно такая же, как и у меня, работа, в другой организации, и обычно мы находимся в долгосрочных командировках в соседних регионах. Мы с ним встречаемся время от времени, но это не проблема, потому что я, как мне кажется, могу жить только так, как живу, и никак иначе. Может, в какой-то момент я решу вернуться в деревню, где родилась, и займусь виноделием. Но пока мне этого не хочется».

<...>

Искать на Refworld